Расшифровка кода: образ царя в обряде Вербного воскресенья в Московском государстве

Введение


Вероятно, ни один из обычаев и обрядов, описанных иностранными наблюдателями во время поездок в средневековую Московию XVI – XVII веков, не производит такого впечатления и не привлекает к себе такого интереса, как религиозная процессия, которую устраивали в Москве за неделю до Пасхи. Ежегодный обряд Вербного воскресенья (”действо в неделю Ваий”) объединял в сложной церемонии самых главных лиц в государстве на сцене столь драматической и культурно насыщенной, как Соборная площадь в Кремле или, несколько позднее, Красная площадь за его стенами. Из многочисленных дошедших до нас описаний [1]нам известно, что этот обряд был одним из главных общественных событий церковного календаря, соперничавшим с Освящением воды на праздник Крещения Господня 6 января. Его значение в духовной жизни средневековой Москвы было столь велико, что поляки, решившие было запретить Обряд во время оккупации города в 1611 г., вынуждены были под угрозой народного бунта пересмотреть это решение и позволить совершить его [2].

Самое раннее описание Обряда в Москве было составлено неизвестным англичанином из окружения Антония Дженкинсона, который наблюдал его весной 1558 г.:

“В Вербное воскресенье [они]устраивают очень торжественную процессию следующим образом.

Во-первых, [они]привязывают к двум саням очень большое дерево, как будто оно там растет, и его густо увешивают яблоками, изюмом, инжиром и финиками и разными другими фруктами. Среди ветвей этого дерева стоят 5 мальчиков в белых одеяниях, которые поют впереди процессии; далее следовали юноши с зажженными тонкими восковыми свечами в руках и большим фонарем, чтобы не погас весь свет; за ними следовали двое с длинными знаменами и с круглыми тарелками, укрепленными на длинных шестах: тарелки были медные с большим количеством дырок и тонкие; затем следовало 6, неся на своих плечах писаные образа, за образами шли священники числом до 100 или более в красивых одеяниях, из которых 10 или 12 из белой камки, убранные и расшитые кругом гладкими, высшего качества жемчужинами, большими, как горошины, и среди них были сапфиры и другие камни. За ними следовала половина знатных людей Императора; затем шествует Его Императорское величество и Митрополит следующим образом.

Во-вторых, идет лошадь, покрытая белым льняным полотном, спускающимся до земли, уши лошади удлинены с помощью того же полотна, как будто это уши осла. На лошади боком, как женщина, сидит Митрополит; на его коленях лежит честная книга [Евангелие]с крестом ювелирной работы на переплете, которую он крепко держит в левой руке, а в правой руке у него золотой крест, которым он не перестает благословлять народ, пока едет.

До 30 мужчин расстилают перед лошадью свои одежды, и как только лошадь миновала кого-нибудь из них, они снова поднимают одежды и забегают вперед и снова расстилают их, чтобы лошадь все время шла по каким-то из них. Все те, кто расстилают одежды, – сыновья священников, и за их труды Император дает им новые одежды.

Один из знатных людей Императора ведет лошадь за голову, но сам Император, идя пешком, ведет лошадь, держа в одной руке конец повода ее уздечки, а в другой руке у него ветка пальмового дерева; далее следовали остальные знатные люди и джентльмены Императора с большим числом другого народа. В таком порядке они шли из одной церкви в другую внутри крепости [Кремля][3], проходя расстояние примерно двух выстрелов; и они снова вернулись к императорской церкви [Успенскому собору], где они завершили свою службу. Совершив это, Его Императорское величество и некоторые из его знатных людей пошли в дом Митрополита на обед, где не было недостатка в изысканных блюдах и хороших напитках” [4]. 

Из позднейших описаний мы узнаем, что ветви дерева раздавались митрополитом собравшейся толпе наряду с подарками для высших придворных [5]. Царю митрополит давал 200 рублей, что иностранцы расценивали как плату за оказанную услугу [6].

Где-то между 1564 и 1576 гг. Генрих фон Штаден, немецкий наемник на службе в опричнине Ивана IV, описал этот же обряд [7]. Его описание обнаруживает одно важное отличие в Обряде по сравнению с виденным А. Дженкинсоном: шествие проходит за стенами Кремля ко Входо-Иерусалимской часовне Покровского собора на Красной площади, прежде чем вернуться к Успенскому собору [8]. Второй вариант, с добавлением шествия по Красной площади, подтверждается рассказом Принца Даниила из Бухова, посла Священной Римской империи в Московском государстве, который наблюдал его в 1576 г.:

“В Воскресенье, получившее название от пальмовых ветвей, подстилавшихся Христу, входящему в Иерусалим, Митрополит Московский и Архиепископы, севши на ослицу, при пении отроками слов псалма: “Благословен грядый во имя Господне, Осанна в вышних!” входят в храм, которому имя дали от города Иерусалима.

Ослицу Митрополита обыкновенно вводит в храм сам Великий Князь; перед ним, как перед другими Епископами, несут деревянный крест” [9].

Третий вариант, введенный в 1656 г., отделил пешее шествие от Успенского к Покровскому собору от шествия на осле (”Шествие на осляти”) от Лобного места на Красной площади назад к Успенскому собору.

Самые первые гравюры, изображающие Обряд Вербного воскресенья в Москве, относятся к XVII веку, но на них представлены многие детали, которые мы находим в ранних описаниях. <…>.

Можно утверждать, что самым сложным аспектом Обряда Вербного воскресенья в Москве является то, что царь в нем предстает в нехарактерной подчиненной роли на фоне главы церкви, а именно как конюший или конюх митрополита. А поскольку упомянутый в вышеприведенных описаниях правитель есть никто иной, как царь Иван IV, то этот конкретный образ царя действительно примечателен. Нарушает ли Иван тот регламент, который в других случаях, кажется, ставит его на вершину русского общества без каких-либо установленных ограничений [10]? Или образ царя следует понимать как редкое непосредственное воплощение “политической культуры” русского двора, указывающее на “реалии неформальной, “корпоративной”, и олигархической политической системы”, в других обстоятельствах “прикрытой фасадом сложных правил дипломатического этикета, иерархической номенклатуры и внешними церковными атрибутами, тщательно разработанными с большой изобретательностью и притворным церемониалом?” [11]. Или, возможно, русская публика, для которой предназначался Обряд, видела роль царя иначе, как сочетание времени, места и действия в преображенном контексте, в котором сравнение относительного достоинства земных должностей было бы неуместно?

Здесь я намереваюсь сделать обзор материала, имеющего отношение к этим вопросам, и предложить альтернативный иконографический анализ, который помогает расшифровать Обряд, “нарушающий регламент”*, демонстрируя тем самым, как он в действительности скорее увеличивал, чем принижал авторитет царской власти. В частности, мною будет тщательно рассмотрено символическое значение службы конюшего в определении роли царя в Обряде. Однако, прежде чем предложить этот анализ, следует сделать краткий обзор назначения самого Вербного воскресенья.

 

Вербное воскресенье в православном календаре


Среди воскресных дней пасхального периода только Вербное воскресенье, также как и Пасхальное, обладает свойством двойной перспективы. Оба они служат одновременно кульминацией предшествующей недели и началом последующей [12]. В своей ретроспективной функции Вербное воскресенье завершает Вербную неделю (седмицу ваий), – время, посвященное событиям вокруг Лазаря из Вифании, которые приводят к его воскрешению или воскресению, отмечаемому в Лазареву субботу, накануне. Лазарь, четыре дня назад умерший и уже разлагающийся в могиле, воскрешен к жизни Христом в историческом времени. В своей предвосхищающей функции Вербное воскресенье отмечает начало Страстной недели. Празднование исторического вступления Христа в Иерусалим приводит в движение ряд событий, которые достигают высшей точки в Его Воскресении в Пасхальное воскресенье. И в той, и в другой функции Вербное воскресенье указывает на победу над человеческой смертью, и, таким образом, имеет эсхатологическую силу; оно символизирует обещание Общего

* В оригинале труднопереводимая игра слов: “breaking of the code” означает и “расшифровка кода”, и “нарушение регламента”. – Прим. ред.

Воскресения перед Страшным Судом (Откр. 20, 12 – 15). Эта связь между воскрешением Лазаря и Общим Воскресением четко выражена в тропаре “Общее Воскресение”, который многократно поют во время службы Лазаревой субботы и Вербного воскресения: “Общее воскресение прежде Твоея страсти уверяя, из мертвых воздвигл еси Лазаря, Христе Боже. Темже и мы, яко отроцы победы знамения носяще, Тебе победителю смерти вопием: осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне” [13]. Сосредоточенное на воскресении как историческом факте и эсхатологической достоверности, Вербное воскресенье символизирует надежду паствы, готовой встретить величайшее испытание православия – Конец Света.

Любой обряд, воспроизводящий Вход Господень в Иерусалим, являет собой комплекс символов, который отражается в линейном и циклическом времени [14]. Историческое событие превращается в принцип космического порядка, узнаваемый в аналогичных событиях дальнейшего хода истории и поддающийся проверке через циклическое повторение, символическая ценность которого служит к объединению членов общества. По терминологии Клиффорда Гирца, этот обряд является как “моделью с” социальной и психологической реальности, так и “моделью для” нее [15]. Исполняемый ежегодно, Обряд Вербного воскресенья давал модель для укрепления в православных русских верующих духовной приверженности спасению рода человеческого, уготовленного Первым Пришествием Мессии и Его Воскресением, служащего прообразом Второго Пришествия и вселенской победы над смертью. Очевидный успех Обряда Вербного воскресенья в Москве является несомненным свидетельством того, что эта церемония превращала исторический и эсхатологический аспекты празднования в социальную реальность, то есть обладала преобразующей силой, способностью привести современную Москву в соприкосновение с Иерусалимом старых времен и с Новым Иерусалимом вне времени. Силой формализованного повтора обрядовые образы царя и митрополита формировались в сознании православных верующих под воздействием образа спасения и, в свою очередь, формировали его.

 

Развитие Обряда Вербного воскресенья в Московском государстве


К середине XVI века Обряд Вербного воскресенья стал неотъемлемой частью обрядовой жизни Москвы. Как таковой, он едва ли мог привлечь особенное внимание русских источников, и действительно -ранние русские упоминания о нем малочисленны, их всего три. Примечательно, что эти русские описания, сделанные в XVI веке, ограничиваются обрядом, проводившимся в Новгороде, а не в Москве, и, таким образом, дополняют иностранные источники.

Первое упоминание о новгородском обряде находим в “Повести о Белом клобуке”, сочинении, создание которого в конце XV века приписывают окружению архиепископа Геннадия (1484 – 1504 гг.) [16]. В эпилоге “Повести” упоминается празднование Вербного воскресенья, которое включало шествие от Софийского собора к Новоиерусалимской церкви (внутри Новгородского кремля), возглавляемое архиепископом Геннадием, едущим на ослике. О светском должностном лице, державшем осла за поводья во время процессии, упоминания нет. М. Лабунка предполагает, что это опущение могло быть случайным, что на самом деле трудно представить себе, чтобы архиепископ ехал в такой процессии без чьей-либо помощи [17]. Вероятно, кто-то исполнял службу конюшего, если предположить, что архиепископ держал в одной руке Евангелие, а в другой крест.

Второе упоминание относится к 1548 г.; это самое раннее датированное исполнение Обряда. Согласно описанию службы в Новгородском кремле, новгородские наместники, князья Иван Михайлович Шуйский и Юрий Михайлович Булгаков, вели осла, на котором ехал архиепископ, от Софийского собора к церкви Входа в Иерусалим и назад [18]. Архиепископ подарил обоим князьям по иконе на гладком золоте и по выносному серебряному ковшу стоимостью пять московских рублей каждый. После церемонии он принимал их на пиру. Другие аспекты Обряда, известные по Москве – дерево, ряженая лошадь, мальчики, поющие “Осанну”, юноши, расстилающие одежды или ткани перед процессией, – не упоминаются.

Третье упоминание находится в Чиновнике архиепископа Великого Новгорода и Пскова [19], составленном, вероятно, между 1550 и 1563 гг. в Волоколамском монастыре, но основывающемся на комментарии, который датируется 1527-м годом. А.П.Голубцов полагает, что Чиновник отражает богослужебную практику Новгорода 1540-х гг. [20]. После заутрени и службы третьего часа утра Вербного воскресенья архиепископ садится на осла перед Софийским собором и отъезжает, ведомый двумя наместниками. Приготовленную заранее большую вербу украшают различными фруктами (”на ветвех ж ея обешено гроздие разно”) и везут ее перед архиепископом, уподобившимся (”в образ”) Господу Нашему Иисусу Христу. Процессия движется к церкви Входа в Иерусалим, где архиепископ спешивается. После короткой службы он снова садится на осла, и наместники ведут его обратно к Св. Софии, где он спешивается, благословляет наместников своим крестом и приглашает их к трапезе в вознаграждение за их услуги (”за труды их ести зовет”). Следует, однако, заметить, что описание Обряда Вербного воскресенья находится в той части Чиновника, которая написана – ни много ни мало – шестью разными почерками с многочисленными вставками и примечаниями, одно из которых датируется даже 1556 г. [21]. Весь отрывок о приготовлении и транспортировке большой вербы, увешанной фруктами, в службе Вербного воскресенья выделен редактором А.П. Голубцовым другим шрифтом, означающим позднейшую вставку: факт, не отмеченный М. Лабункой в анализе этого текста [22]. Украшенное дерево в действительности могло быть московским нововведением [23]. Другие русские описания Обряда Вербного воскресенья в Новгороде и Москве относятся к XVII веку и не прибавляют ничего значительного к нашему пониманию происхождения Обряда [24].

Данные о существовании Обряда Вербного воскресенья в Новгороде к концу XV века не находят аналогии в Москве того же периода. В сущности, М. Лабунка предлагает конкретные доказательства того, что до 1498 г. этого обряда в Москве не было [25]. Шитая пелена, принадлежавшая княгине Елене, овдовевшей невестке Ивана III, по-видимому, изображает великокняжескую церемонию на Вербное воскресенье в Москве 8 апреля этого года. В процессии изображены великий князь Иван III, его сын Василий, внук – наследник Дмитрий, княгиня Елена и митрополит Симон. Все идут пешком; не видно ни лошади, ни осла. М. Лабунка следует анализу М.В. Щепкиной [26], выводы которой поддерживают А.В. Свирин и Н.А. Маясова [27]. А.Н. Грабарь соглашается с тем, что сцена изображает русскую реальность, но исключает шествие Вербного воскресенья как возможный ее сюжет, так как ветви держат не члены двора [28]. Таким образом, отождествление шествия с церемонией Вербного воскресенья остается под вопросом. Следует, однако, заметить, что в Чиновнике московского Успенского собора 1622 г. сказано, что священник несет образ Богородицы, который охраняют с каждой стороны два ключника [29]. Независимо от реального смысла изображения пелены, которое даже в лучшем случае явилось бы лишь отрицательным свидетельством, до описания Дженкинсона, сделанного в 1558 г., в иностранных источниках нет более ранних упоминаний Обряда Вербного воскресенья, включая подробные описания русской жизни, сделанные Герберштейном на основе его поездок в Россию в 1517 и 1526 гг. [30].

Подытоживая находки в русских источниках, мы можем утверждать, что, по сравнению с московским Обрядом, описанным иностранцами в 1558 г. и позднее, Обряд Вербного воскресенья в Новгороде был, очевидно, менее разработанным, по крайней мере, до середины XVI века. Помимо особых молитв и песнопений, связанных с праздником, он ограничивался “шествием на осляти” между Софийским собором и церковью Входа Господня в Иерусалим. Услуги конюшего предоставляли новгородские наместники.

 

 

Происхождение обряда


 

В свете данных рукописей, отечественных и иностранных, общепризнанным мнением является то, что Обряд Вербного воскресенья зародился в Новгороде в конце XV века и был введен в Москве митрополитом Макарием где-то после 1542 г, когда он оставил пост Новгородского архиепископа и стал митрополитом Московским [31].

В своем новаторском исследовании о службе конюхов (Stratordienst) Г. Острогорский допускает вероятность того, что сам обряд воспроизведения в лицах Вербного воскресенья мог прийти в Новгород из Иерусалима через греков, но помощь конюха, содержащаяся в новгородском варианте, едва ли могла восходить к тому же источнику. Иерусалимские обряды были известны своей верностью тексту, и, поскольку в Евангельском повествовании о Входе в Иерусалим Христос был без сопровождения конюха, Иерусалимская церковь не допустила бы включения такого лица [32]. Точно так же нет сведений об услугах конюха и в византийских обрядах Вербного воскресенья [33]. Кроме того, Г. Острогорский предположил, что источником службы конюха в новгородском обряде Вербного воскресенья с “шествием на осляти” была “Псевдоконстантинова грамота” (”Donatio Constantini”), западная подделка VIII века, в которой Константин Великий дарует папе Сильвестру верховную власть над Христианской Церковью Рима и его окрестностей. “Константинов дар” служил основанием для поддержания авторитета Церкви в постоянной борьбе между Западной Церковью и светскими властями. Собственно “Псевдоконстантинова грамота” может быть названа подделкой № 1. Позднейшая интерполяция в текст “Грамоты” отмечает, что Константин короновал папу Сильвестра белым клобуком, служил папе конюхом, держа его лошадь под уздцы в знак почтения к первому папе – св. Петру, – и приказал, чтобы все преемники св. Петра, и только они, носили белый клобук. Сведение об оказании единовременной услуги конюха и исключительном праве носить белый клобук является подделкой № 2. Конкретнее отрывок, который звучит так: “…и в знак почтения к благословенному Петру мы [Константин]держали уздечку его [папы Сильвестра]лошади, исполняя для него службу конюха…”, с VIII века использовался в Западной Европе для того, чтобы обосновать символическое уважение и покорность светских властей церковным, показанные через исполнение службы конюха. В самом раннем документированном случае [34]Пипин Короткий, король франков, в январе 754 г. в Понтионе держал поводья лошади, на которой сидел папа Стефан II.

Может ли отожествление исполнения службы конюха в новгородском обряде Вербного воскресенья с воплощенным в “Псевдоконстантиновой грамоте” жестом монаршей покорности объяснить, почему этот Обряд появился в конце XV века? Мы знаем, что это было время, когда Церковь в этом городе вырабатывала идеологическое оружие против ереси жидовствующих и против возрастающего вторжения светских властей в дела церковной собственности [35]. В городе, открытом для западных идей и с продолжительной антикняжеской традицией, этот обряд мог выражать духовное и даже политическое превосходство архиепископа над светским чиновничеством. Члены кружка, собравшегося вокруг архиепископа Геннадия, взяли на себя распространение ряда сочинений, превозносивших верховенство церковной власти, включая оригинальные сочинения, вдохновленные “Псевдоконстантиновой грамотой”, – “Повесть о белом клобуке” Мити Малого [36]и “Слово кратко противы тех, иже в вещи священныя… соборныя церкви вступаются” хорватского доминиканского священника Вениамина. Обряд Вербного воскресенья, кратко описанный в заключении “Повести” Герасимова, был только частью этого большего идейного арсенала. Следует, однако, спросить: ограничивались ли мотивы введения Обряда религиозно-политическим вопросом о секуляризации церковного имущества, – и вопрос этот в особенности закономерен, поскольку в этом северном городе службу конюха исполнял не великий князь Московский, провозглашенный главой государства, а новгородские наместники.

Данные летописей, церковных трактатов, посланий, живописи и лингвистических новообразований говорят о том, что на исходе XV века у России были более серьезные заботы. Как твердыня независимого Восточного Православия после падения Константинополя в 1453 г., Московское государство видело себя на рубеже новой эры [37]. Согласно византийской апокалиптической мысли, земной истории было отпущено прожить одну космическую неделю, семь тысяч лет. В начале восьмого тысячелетия Христос вернется на землю во Втором Пришествии, чтобы воссесть на Страшном Суде. После Общего Воскресения мертвых праведникам будет позволено разделить вечную жизнь в Новом Иерусалиме, в то время как остальное человечество будет брошено в вечное пламя ада. Византийское летоисчисление рассчитало, что Сотворение мира имело место за 5508 лет до Христа, то есть восьмое тысячелетие должно было начаться 1 сентября 1492 г.

Именно беспокойство о последних временах заставляло архиепископа Геннадия отправить в Западную Европу Дмитрия Траханиота, чтобы больше узнать о научном определении точного времени Конца Света. Православная Церковь была настолько уверена в том, что Конец Света наступит в 7000 г., что Пасхальные таблицы, которые использовались для вычисления дня Пасхи и связанных с ней праздников, давали вычисления только до 7000 г. [38].

В период возросшей апокалиптической тревоги основная тема Вербного воскресенья могла нести в себе величайшее успокоение, сосредоточенное именно на Общем Воскресении и Страшном Суде. Неологизм для “Недели ваий” – “Вербное воскресение” – появился в конце XV века и породил пасхальный “воскресный цикл”, который подчеркивал вневременную ценность Воскресения Христова и Общего Воскресения [39].

В свою очередь, Обряд Вербного воскресенья можно истолковать как часть попытки Геннадия и Новгородской Церкви уверить новгородских верующих в том, что Общее Воскресение достижимо перед неизбежным Концом Света, несмотря на сомнения, которые сеяла ересь жидовствующих. За введением в конце XV века “шествия на осляти” с услугами конюха во время церемонии интронизации митрополита также, вероятно, стоит попытка поднять духовную роль церковных властей во время ужасающего кризиса. Вологодско-Пермская Летопись отмечает, что, когда в 1495 г. великий князь Иван III назначил Симона митрополитом Московским, “…осля тогда водил под митрополитом Михаило Русалка” [40]. Когда мы рассматриваем образ царя в конкретно-исторической ситуации Московского государства, важно иметь в виду как апокалиптическое, так и историческое значение Вербного воскресенья.

 

Расшифровка кода


Конкретизированное некоторыми деталями из позднейших источников, свидетельство Дженкинсона об Обряде дает нам наиболее раннее и самое детальное описание этой церемонии в Москве. Распределение ролей среди участников Обряда Вербного воскресенья воспроизводит иерархический порядок в микрокосме современного ему русского общества, тождественного высокой культуре [41]. Народ в этом смысле лишен семиотической ценности и никак не представлен. В центре – в фокусе процессии – мы находим царя и митрополита, глав соответственно Государства и Церкви, окруженных спереди и сзади русской знатью и государственными чиновниками, властной элитой. Впереди дворянства идет духовенство, ответственное за духовную поддержку общества, за дворянством идут купцы, ответственные за материальную поддержку общества. Дети, сыновья дворянства и священства, служат для привлечения внимания к основным частям процессии: мальчики, стоящие у дерева и поющие “Осанну”, мальчики, расстилающие свои одежды перед главными участниками в знак почета. Шествие проходит перед публикой, состоящей из собственных царских стрельцов и специально приглашенных гостей, включая иностранных должностных лиц.

Идущий пешком царь ведет ряженую лошадь митрополита. После службы в Успенском соборе, возглавляемой митрополитом, процессия собирается и, вероятно, идет к церкви-некрополю (Архангельскому собору) и дворцовой церкви (Благовещенскому собору), прежде чем вернуться к Успенскому собору для окончания службы. Во втором варианте шествие охватывает пространство между Успенским собором в Кремле и Покровским собором на Красной площади.

На уровне непосредственного исполнения контраст между центральными фигурами в отношении их позиции, способа передвижения и действий сигнализирует их иерархическое неравенство. Царь находится внизу (на земле), идет пешком и тянет поводья лошади; митрополит – наверху (верхом), едет и держит в руках священные реликвии. Неудивительно, что англичане рассматривали Обряд как прямое отражение неравенства в достоинстве между царем и прелатом. В интерпретации А.Дженкинсона неравенство было знаком подчиненности царя власти митрополита:

“Митрополита считают первым после Бога, Богородицы и св. Николая; ибо Его Императорское величество присудил и утвердил ему быть выше самого себя по положению; по той причине, что он есть духовный слуга Бога, а я. Император, его временный слуга, и потому Его величество подчиняется ему во многих вещах, касающихся религиозных вопросов, как в том, что он ведет лошадь митрополита в Вербное воскресенье и оставляет его сидеть в кресле в 12-й день (Богоявление), когда благословляют реку Москву, и его величество стоит на льду” [42].

“Гипотеза подчинения” находится в центре обсуждения Г. Острогорским значения службы конюха в России. Ссылка митрополита Макария на пример императора Константина “равноапостольного”, прислуживающего в качестве конюшего своему духовному отцу папе Сильвестру, не могла не заложить в молодого, импульсивного и горячо набожного царя Ивана потребность делать то же самое [43]. В ответе царю Ивану IV (следовательно, после коронации 16 января 1547 г.) митрополит Макарий цитирует “Псевдоконстантинову грамоту”. Он предостерегает Ивана против экспроприации церковных земель и имуществ, но в дополнение вносит собственный штрих в обращение Константина к Сильвестру, утверждая, что император приказал, чтобы все преемники Петра (прелаты) были также пожалованы службой конюха.

“Мы [Константин]… брозды коня его своимирукама держащеради чести блаженного Петра конюшским саном дахомся ему [Сильвестру]. Повелеваем того же чина и обычая всем, иже по нем святителем всегда творити в пояздех своих по подобию царства нашего” [44].

Добавление упоминания о постоянном характере службы конюха создало подделку № 3 или “подделку в третьей степени” [45]. Точка зрения Г. Острогорского недавно получила поддержку двух русистов-медиевистов – Роберта Крамми и Пола Бушковича.

Р. Крамми признает, что московский Обряд Вербного воскресенья ставит акцент на смирении царя перед Христом, которого представляет митрополит, но говорит о том, что “невозможно игнорировать и намеки на подчинение церкви светской власти” [46]. П.Бушкович делает даже более решительное заявление, утверждая, что в Обряде Вербного воскресенья “царь показывал смирение перед живым человеком, главой Русской Церкви, а не перед Богом или Христом” [47]. Только что описанные черты роли царя в Обряде противоречат тем, которые мы ожидали увидеть в других традиционных ситуациях. Только он и митрополит имеют троны, чтобы сидеть во время службы в кафедральном соборе. Во время царской аудиенции царь остается сидеть, в то время как присутствующие обычно стоят. Если его придворные сидят, то уровень их сидений находится ниже уровня трона [48]. Поэтому, если неравенство сигнализировано на непосредственном уровне исполнения царем своей роли, то это намеренное неравенство, предназначенное для того, чтобы поднять образ царя. Он исполняет топос смирения как подвиг, благочестивый поступок. Взамен его трудов митрополит дает ему не подарки, ценные религиозные предметы, как в случае с новгородской церемонией, но дает ему рубли, монеты государства, продажные деньги. Поскольку от русского царя в иных условиях не требуется исполнять ручной труд за денежное вознаграждение, такой обмен представляет его еще более смиренным. Это действие можно истолковать как случай отдачи кесарева кесарю (Матф., 22:21), но оно все же имеет эффект низведения царя на роль скромного слуги. То, что самое могущественное лицо в Московском государстве так унижается перед своим двором и избранными иностранцами, должно было произвести огромное впечатление на всю публику. А как на модель обрядовой покорности царь мог оглянуться назад, минуя императора Константина, на Христа, который смирился перед Иоанном Предтечей, принимая от него Крещение (Матф., 3:13-17), и вступил в Иерусалим, сидя на осле (Матф., 21:4-5), а не на лошади. Такая публичная демонстрация духовного рвения, исполняемая царем каждый год, по сути служила бы выявлению второго из двух комплиментарных образов идеального правителя, выделенных недавно в качестве прототипичных для идеологии московских книжников: кротость и смирение в отличие от силы и власти [49]. Совмещающий теоретически оба образа идеальный царь был бы способен исполнять свои главные обязанности: выступать в роли посредника между Божьей волей и действиями своих подданных, как духовный пастырь защищать православную веру и поддерживать установленный порядок во всем государстве [50]. Обряд Вербного воскресенья дает регламентированный контекст, в котором должен быть исполнен царский топос смирения. Но неправильно приписывать символам в одном контексте тот же смысл, который они имеют в других. Царское смирение направлено не на митрополита как главу Церкви, но на митрополита как образ Христа. Это важное отличие, отраженное в определениях Церковного Собора 1678 г., который провел расследование Обряда. Собор сделал заключение о том, что Обряд Вербного воскресенья должен продолжаться в Москве именно потому, что он прославлял Христа через царское смирение и поэтому был привлекателен и похвален:

“Наипаче, яко благочестивейший Самодержцы наши благоволят в нем, показания ради народу православному образа смирения своего и благопокорения перед Христом Господем, кто обычаи всесмиренный прияша, еже возседшу Патриарху на жребя, во память въехания Господня во Иерусалим, смиряти высоту свою царьскую и скипетрокрасными рукама си узде того осляти прикасатися и тако ведуще то даже до храма соборнаго служительствовати Христу Господу: за сиеубо дело есть похвално, ибо мнози толиким смирением Царя земнаго пред Царем Небесным умиляются и внутрь себе дух сокрушения стяжавше от Бога, но глубине душеспасенного смирения нисходят и от сокровищ сердечных теплое ко Христу Господу изпущают воздыхание, благоговейными усты воспевающе: “Осанна во вышних, благословен грядый во имя Господне, Царь Исраилев” [51].

Если службу конюшего определить как “обряд, через который лицо в подчиненном положении выказывает почтение и подчинение лицу высшему, чем он сам, через то, что оно ведет (держит поводья) животного, на котором сидит последний” [52], то утверждение Собора о “смирени [и]Царя земнаго пред Царем Небесным” делает очевидным, что царь смиряется перед Христом, а не перед митрополитом.

Когда митрополит представляет самого себя, как в церемонии поставления, его посвящают в сан во время торжественной службы, во время которой царь вручает ему его ритуальный посох. После провозглашения многолетия ему и царю, митрополит участвует в “шествии на осляти”, первоначально на внутреннем дворе возле Соборной площади, а позднее вокруг стен Кремля, к Никольским воротам, где он благословляет народ и город. В любом случае службу конюха исполняют конюхи и бояре царя и митрополита, но никогда не сам царь [53]. Если бы точно соблюдалась инструкция “Псевдоконстантиновой грамоты”, то царь исполнял бы службу конюха из почтения к св. Петру и всем его преемникам, как было особо заявлено в ответе Макария, цитировавшемся выше.

Это различие между смирением перед Христом, а не перед митрополитом, имеет смысл и в историческом контексте. Церковный историк Е.Е. Голубинский указывает на то, что со времени Ивана III митрополит был по существу ставленником великого князя. Именно правитель де-факто определял выбор главного прелата и способствовал его смещению, как в случае с митрополитом Варлаамом при Василии III, или даже его убийству, как в случае с митрополитом Филиппом при Иване IV [54].

Нам следует помнить, что Г. Острогорский в своем аналитическом исследовании настаивает на слиянии религиозного обряда (”шествия на осляти”) и псевдорелигиозного обряда (службы конюха), последний из которых содержал существенные политические намеки. Все западные случаи исполнения средневековыми королями и императорами службы конюшего для римского папы были связаны с сугубо политическими намерениями, касающимися союза с папством; в русском Обряде Вербного воскресенья, как замечает и сам Г. Острогорский [55], служба конюха включена в религиозный обряд и потому приобретает другое значение. Именно важность этого контекстуального различия и приводит нас к альтернативному анализу, упомянутому во введении.

 

Иконографический анализ Обряда


Что особенно ставит в тупик в отношении Обряда Вербного воскресенья, так это то, что его структуру нельзя вывести непосредственно из евангельского сообщения об историческом Входе в Иерусалим. В повествовании Нового Завета отсутствуют два из основных элементов, а третий далеко не так бросается в глаза. Там нет детей и нет конюшего, нет лица, вводящего Христа в Иерусалим. Более того, деревья, ветви которых расстилали перед Христом, упомянуты вскользь, и нигде нет ни слова о фруктах, что странно в свете явно основной роли увешанного фруктами дерева в Обряде.

Вдохновляющую идею для большей части обряда следует искать не столько в Писании, сколько в литургии и особенно в зрительном выражении этого события в православной иконографии. Иконы Входа Господня в Иерусалим праздничного ряда иконостаса обычно изображают Христа, едущим сидя боком на осле, и детей, срезающих ветви с плодоносящих деревьев, готовясь приветствовать Его как победителя. Доминирующая роль детей в изображении основана на апокрифическом “Евангелии от Никодима”. Именно детей, а не безликую толпу или множество людей, как в евангельском рассказе, обычно изображают расстилающими одежды на пути Христа, что было древней почестью, воздаваемой царю-помазаннику. Обряд Вербного воскресенья в Москве можно рассматривать как живое воплощение иконы Вербного воскресенья. Как живая картина, участники Обряда становятся, согласно византийскому учению об иконах, видимыми образами невидимого. Обряд дает двойников всем персонажам иконы – ученикам, горожанам, мальчикам на дереве, мальчикам, расстилающим одежды на пути процессии, и самому увешанному фруктами дереву. Ряженая лошадь представляет осла; митрополит – Спасителя [56]. По существу, единственный основной элемент в Обряде, не имеющий двойника в иконе или в историческом событии, стоящем за ней, – это сам царь. Но, помещая себя рядом с изображениями священных лиц, живой царь сам обеспечил себя ореолом святости. Его исключительное положение усилено благодаря такой смене жанров – от статичной иконы к динамичному обряду. Он – критерий настоящего, который служит для объединения события в прошлом и обетования в будущем.

Двойная перспектива Вербного воскресенья, упомянутая ранее, определяет и различные уровни символики Обряда. По отдельности и вместе взятые, его символы могут иметь различные значения [57]. Теперь я обращусь к символам, которые самым прямым образом представляют образ царя и допускают исторический, равно как и эсхатологический угол рассмотрения. Служба конюшего дает подходящую точку отсчета для анализа.

Средневековая концепция службы конюшего, описанная в “Псевдоконстантиновой грамоте”, проиллюстрирована фреской XIII века из Капеллы св. Сильвестра в церкви Санто Кваттро Коронати в Риме. Сопоставление службы конюшего из Обряда Вербного воскресенья с изображением императорского подчинения на фреске поучительно. Заметьте, что Константин тянет коня папы за уздечку, а поводья остаются в руках понтифика. Уздечка ассоциируется с почтением, а поводья – с властью и контролем.

Немаловажно то, что в московском Обряде Вербного воскресенья знатное лицо исполняет службу конюшего, держа осла под уздцы. Поводья, которыми собственно управляют ослом, находятся не в руках митрополита, а скорее в руках царя, коронованного Богом в качестве Его представителя на земле. Движущая сила всей процессии отдана ему. Символические фактические бразды правления переданы из рук иконографического Христа в его собственные. Двойственность этого образа – тянущего и ведущего – не могла ускользнуть от наблюдавших Обряд. В знаменитом письме “Москва – Третий Рим” инока Филофея к отцу Ивана, великому князю Василию III, автор обращается к правителю Московского государства как к “православному христианьскому царю и всех владыце, броздодержателю святых бо-жиих престол, святыя вселенскыя соборныя апостольския церкви пречистыя Богородицы” [58]. Соответственны и мысли Ивана Пересветова в “Повести о Махмет-Салтане”: “А не мочно царю без грозы быти; как конь под царем без узды, тако и царство без грозы” [59].

Таким образом, служба конюшего имеет двойственный характер, объединяя в одних и тех же символических рамках дополняющие друг друга образы идеального царя: тянущее и ведущее действия отождествляются со смирением и силой. Два первых антифона из литургии Вербного воскресенья цитируют стихи из Псалмов 114 и 115 (115 и 116 по западному счету), которые освещают смиренную суть царя по образцу царя Давида:

“Возлюбих, яко услышит Господь глас моления моего… Веровах, темже возглаголах; аз же смирихся зело. Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми? Чашу спасения прииму и имя Господне призову. Молитвы моя Господеви воздам пред всеми людьми Его” [60].

В настоящем времени соединение смирения с активным руководством, переданное ролью царя в Обряде Вербного воскресенья, вызывает сравнение “земного царя” с “Царем Небесным”, смиренным Мессией, пришедшим, чтобы вступить во владение своей паствой. В этой роли Иван объединил образы царя и священника, светского и духовного пастыря. Несомненно, комментарии папского легата Поссевино в 1581—1582 гг. подтверждают такие намерения Ивана:

“Московиты с детства имеют обыкновение так говорить и думать о своем государе, получив это установление из рук предков, что чаще всего на ваш вопрос отвечают так: “Один Бог и великий государь это ведают”, “Наш великий государь сам все знает”, “Он единым словом может распутать все узлы и затруднения”, “Нет такой религии, обрядов и догматов, которой он бы ни знал”, “Что бы мы ни имели, когда преуспеваем и находимся в добром здравии, все это мы имеем по милости великого государя”.

Такое мнение о себе он поддерживает среди своих с удивительной строгостью, так что решительно хочет казаться чуть ли не первосвященником и одновременно императором.

Самой своей одеждой, окружением и всем прочим он старается выказать величие даже не королевское, но почти папское” [61].

Образ царя как священствующего пастыря отмечен в Обряде любопытной деталью, которой ученые никогда не уделяли надлежащего внимания. В описаниях и изображениях Обряда XVII века царь тянет поводья не один; его под обе руки поддерживают двое из его высших дворян, которые находятся по сторонам от него, в то время как он идет в процессии. Если рассматривать “шествие на осляти” более обобщенно, в отрыве от его места в Обряде Вербного воскресенья, мы сможем понять всю глубину подтекста его деталей.

К концу XV века “шествие на осляти” стало традиционной частью церемонии поставления русского митрополита. Оно было явным знаком связи между этими только что поставленными пастырями и Великим Первосвященником Иисусом Христом в Его победном Входе в Иерусалим; но не единственным знаком. После совершения литургии, во время чина настолования (вероятно, использовавшегося еще во время поставления Илариона в 1051 г.), по сторонам от кандидата стоят архиепископ и другой архиерей или архидиакон. Они берут его под руки и возводят его на вышнее место во время пения “Исполати деспота” –”На многие лета, господин”. Это действие, совершаемое троекратно, есть явный знак достижения им сана архипастыря [62]. В ходе некоторых основных церемоний, таких как обряд Освящения воды 6 января, вспоминается обряд поставления пастыря, когда митрополита ведут таким же образом. Это обрядовое сопровождение является столь определенным по своему значению действием, что его использование царем показательно для намерения Ивана быть воспринятым в качестве духовного руководителя паствы, так же как и светского.

Поскольку позднейшие описания воспроизводят так много деталей Обряда XVI века в Москве, обычай сопровождать царя мог быть первоначальной чертой. Однако возможно также, что сопровождение было введено в XVII веке, чтобы подчеркнуть роль царя как пастыря народа. Как бы там ни было, в настоящем образ царя Ивана IV как смиренного пастыря, пролагающего путь Христу для вступления в Иерусалим, чтобы православные верующие достигли спасения, выявляет непосредственные эсхатологические и исторические связи.

Иконография христианского Входа Господня в Иерусалим ведет свое происхождение от изображений римских императоров, а конкретно от изображения триумфального отбытия (profectio) или прибытия (adventus) императора в город. Э. Канторович довольно убедительно показал, что Вход Христа можно рассматривать двояко: как историческое событие, где образ указывает на конкретные исторические обстоятельства, или как отдаленное, эсхатологическое событие, где образ указывает на мессианское значение Входа [63]. В последнем случае образ римского императора, сидящего на коне, которого ведет крылатая Победа, трансформируется в Царя Иудейского, которого ведет ангел, предшественник, упомянутый и в Ветхом, и в Новом Завете:

Исход XXIII, 20: “Вот, Я посылаю пред тобою Ангела [Моего]хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил [тебе]“.

Марк I, 2-3: “как написано у пророков: вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою”.

В христианском учении этим предвестником пришествия Господа является Иоанн Креститель, в Православии – Иоанн Предтеча. Литургическое изображение этой роли очевидно, например, в службе повечерия Собора святаго славнаго Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна:

“Яко Духа рачитель и благодати Боговещанная ластовица, ясно смотрение Царево, человеческому роду из Чистым светло возсиявшаго человеков на обновление просветил eси, Предтече, сетующих обычай отъемля в конец и жизни присносущныя прияти направляя сердца в покаянии крещаемых, блаженне Богоприятне” [64].

Хотя можно различить исторический adventus, представленный Вербным воскресеньем, и эсхатологический adventus, представленный Вторым Пришествием, Э. Канторович отмечает, что временами одна концепция вытесняла или даже замещала другую в средневековом мышлении. Он ссылается на московский Обряд Вербного воскресенья как на исключительный случай, в котором два образа смешаны [65]. Ролевое исполнение Входа представляет исторический образ; царь, тянущий осла за конец длинных поводьев, представляет эсхатологический образ. Мы можем расширить наблюдение Э. Канторовича, заметив, что в последнем случае царь может быть отождествлен с предтечей Господа, Иоанном Предтечей, который оказывается его собственным святым покровителем. Здесь важно то, что эсхатологический образ временно отстраняет факты истории (Иоанн Предтеча был убит до того, как произошел исторический Вход в Иерусалим), чтобы сосредоточиться на динамическом напряжении между смиренным Предтечей и Христом во Втором Пришествии. Для Москвы, которая все более видела себя Новым Иерусалимом, скрытые апокалиптические смыслы Обряда были напоминанием о том, что Страшный суд может начаться в любое время. Обряд давал модель смиренного и могущественного правителя, готового вести православных верующих к спасению как в конце истории, так и в продолжении ее.

В дополнение к отзвукам беспокойного настоящего, образ царя также напоминал о славном прошлом как прообразе славы в Новом Иерусалиме. Распространяя путь “шествия на осляти” за пределы Кремля, на Красную площадь, к Покровскому собору, Иван мог манипулировать связью между эсхатологическим и историческим.

Покровский собор был построен Иваном в память важной победы Москвы над казанскими татарами в 1552 г. В контексте ежегодного церковного праздника, отмечающего триумфальный Вход в святой град Иерусалим, шествие Ивана к Иерусалимской часовне этого собора, посвященного его победе над казанскими неверными, напоминало, что в настоящей жизни он тоже был победителем. Он вошел в город неверных – Казань – с триумфом. И он вернулся в Москву, Новый Иерусалим как победитель. Согласно Никоновской Летописи, когда он приближался к Москве после победы, митрополит, другие церковные иерархи и его двор приветствовали его за городскими воротами как одного из великих героев Православия. После речи митрополита Макария, в которой царь сравнивался с Константином Великим, Александром Невским и Дмитрием Донским, все окружение упало перед ним на колени, проливая слезы радости и благодарности за его победу и благополучное возвращение. Затем Иван снял свои воинский наряд, надел царские одежды, включая священные регалии Мономаха, и вошел пешком в Москву при бурном изъявлении народного восторга и радости [66]. Идя в процессии от Успенского собора, где он был коронован Богом как царь, к Иерусалимской часовне Покровского собора, который олицетворял его победу над Казанью, Иван мог праздновать свое собственное завоевание, свою собственную христианскую победу, свою собственную ставку на бессмертие. Исторический и эсхатологический аспекты Вербного воскресенья позволяли ему сделать это празднование ежегодным торжеством, совпадающим с преходящим праздником.

Особые связи царя с победой над Казанью не могли быть доступны преемникам Ивана. Тем не менее уникальное положение и харизма царя и митрополита (патриарха) в Московском государстве всегда с тех пор придавали Обряду Вербного Воскресенья в Москве приподнятое, мистическое значение, которое нигде больше не найти. Распространение Обряда в другие епархии в середине XVII века заставило Собор 1678 г. отменить его проведение где-либо кроме столицы в признание духовного превосходства московского Обряда [67]:

“А то действие… во славу Христа Господа нашего и за благоговейнство благочестивейших Венценосцев точию в самом царьствующем граде Москве, присущу Скипетроносцу, от самого Патриарха действуемо будет, а не от инех Архиерей и во время между патриаршества; несть бо лепо едва самому Патриарху соизволяемое дело нижшим Архиереем совершати. Во градех паки инех, всего государьства Велико-Российскаго, ни един от Архиерей к тому да дерзает, осля устроив, на нем яждение деяти во память вшествия Господа нашего во град Иерусалимский, яко тамо ни Царь присуществует, ни устав того творити повелевает, ни образа тому веков древних во благочестии обретаем” [68].

К концу века иконографический взгляд на церемонию уступил место светскому, безусловно, частично из-за претензий Никона, касавшихся соотношения власти царя и патриарха. Петр I отменил Обряд в 1697 г. [69].

 

Заключение


Обряд Вербного воскресенья и Крещенский обряд (Освящение воды) были в XVI и XVII веках наиболее достопримечательными крупными публичными религиозными церемониями в Москве, в которых участвовали главы Церкви и Государства. Царское смирение было их общей чертой, и потому в них обоих видели ритуалы царской покорности или Церкви как институту, или ее руководителю, митрополиту, или патриарху. В представленном здесь анализе Обряда Вербного воскресенья я доказывал, что гипотеза подчинения слишком сильно определяется уровнем непосредственного исполнения Обряда и игнорирует более значительные символические уровни, выявляемые самим Обрядом как религиозной церемонией. Безотносительно ко взгляду на подлинную личность царя – неограниченного самодержца или корпоративного руководителя – образ покорного царя, исполняющего подчиненную роль дважды в году в присутствии двора и приглашенных иностранных сановников, не служил ничьим целям. Именно образ царского смирения обеспечивал особое положение этих обрядов в русском календаре.

Обряд Вербного воскресенья был уникальным среди памятников культуры, которые прямо или косвенно намекали на Откровение и Второе Пришествие. Регулярно, за неделю до празднования Воскресения Христова, самые важные персоны в государстве вызывали к жизни в центре столицы модель Конца Света. Как главный участник, стоявший вне изображаемого события, царь мог почтить Христа и в то же время подчеркнуть и собственную роль в качестве пастыря стада, стоящего перед лицом неопределенного апокалиптического будущего, при этом вспоминая свои героические христианские достижения в недалеком прошлом. Вербное воскресенье давало ему ежегодную возможность напомнить своим подданным о том, что русский царь, а не низложенный византийский император будет держать бразды правления и в смиренном подражании земному пастырству Христа вести православное христианство к его конечной участи.

 

1992 г.

 

Майкл С. Флайер. Расшифровка кода: Образ царя в обряде Вербного воскресенья в Московском государстве // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси: Антология / Сост. Дж. Маджеска. Пер. с англ. З.Н. Исидоровой. Самара: Издательство “Самарский университет”, 2001. С. 203-239.

** Ссылки на описания России, сделанные иностранцами, включают, где это было доступно и существенно, даты самих путешествий, заключенные в угловые скобки <>, и даты написания или первой публикации, заключенные в квадратные скобки []. Несколько дат публикации относятся к важным исправленным изданиям. Переводы, если переводчик не указан, выполнены мною. Я приношу благодарность Я.С.Лурье, который снабдил меня ценными замечаниями и предложениями по поводу раннего варианта этой статьи.

Примечания к статье