Если балаганы были центром, сосредоточием народного гулянья, то зазывалы, приглашающие публику на представление, были центрами самих балаганов.

Содержание:
1. Паяц
2. Русский паяц
3. Карусельный дед
3.1. Костюм
3.2. Выступления
3.3. Персоналии
4. Источники и литература

Паяц


Первые балконные зазывалы появились в России в составе иностранных гастролирующих трупп. Почти каждый балаган имел в своем составе комика, паяца, пародирующего своих товарищей и исполнявшего различные смешные сценки. Зачастую не зная русского языка, они забавляли публику демонстрацией трюков, фокусов, отдельных номеров программы, смешными движениями и жестами. В 1766 г. в Россию приехало «гимнастическое общество» Брамбиллы и Наморры, и роль паяца, как одну из наиболее ответственных, исполнял сам Брамбилла. А знаменитый Леман выпускал на балкон своих балаганов бессловесного паяца в костюме Пьеро. Услугами паяца-пантомимиста пользовались во всех случаях, независимо от того, что показывалось внутри балагана. Так, описывая пасхальное гулянье 1822 г. в Москве под Новинским, корреспондент «Отечественных записок» отмечал: «У вольтижера Раба паяц обратил на себя внимание. Он пожилых лет, и, не имея в себе ничего от природы карикатурного, без слов и кривлянья смешил всех до умору. В нем как в Теньеровой картине (Тенирс Младший Давид (1610 – 1690) – фламандский художник, создал большое количество картин на сюжеты из народного быта, в том числе сцены ярмарок, деревенский праздников, окрашенные добродушным юмором), самая трубка, которую раскуривает, заставляет невольно смеяться зрителя». Своими площадными комиками могла похвастаться, к примеру, и Нижегородская ярмарка первой четверти XIX в. «Паяц, которого по справедливости можно назвать распорядителем народных праздников, забавляет своими смешными прыжками и кривляниями бурлаков и лодочников», — афишируется в одном из первых путеводителей по этой ярмарке.

[К содержанию]

Русский паяц

Уже с середины 1820-х гг. на роль зазывалы все чаще стали приглашать не иностранных комиков, а русских балагуров. Владельцы балаганов справедливо полагали, что словесная реклама даст гораздо больший эффект, чем простая демонстрация участников спектакля или «неозвученные» комические жесты и мимика паяца. В 1825 г. «Северная пчела» рассказывала читателям о петербургском гулянье «под качелями». При описании балаганов особенное внимание уделялось восклицаниям паяцев, и в качестве примера приводилась речь одного из них. «Честные господа, пожалуйте сюда! – кричит расписанный паяц, — здесь вы увидите вещи невиданные, услышите речи неслыханные, чудо чудное, диво дивное. Заморские комедии! Скорее, скорее, почти все места заняты».

Русские паяцы сразу прекрасно вошли в роль, и только что приведенные слова – типичная реклама балаганного зазывалы с почтительным обращением к публике, с ироничным гиперболизированным перечислением чудес и диковинок, якобы имеющихся в балагане, с уверением, что «заведение» пользуется успехом у зрителей.

Однако балконные зазывалы с самого начала своего существования не ограничивались одним только приглашением посетить рекламируемое ими заведение. «Северная пчела», сообщая о гулянье на Святой неделе Москве, не забывала упомянуть о «паяцах», которые «на балконах шатров под звуки вальса кривляются, забавляя чернь своими шутками», а «хитрые хозяева балаганов» между тем, радуясь скоплению народа около зазывалы, «ласково приглашают почтенных господ в свою комедию».

Первыми русскими паяцами при иностранных балаганах были отставные солдаты-балагуры, немало повидавшие на своем веку. «В балагане Герольда… достоин замечания паяццо, солдат, родом кажется, малороссиянин, самая комическая физиономия, забавник, остряк, импровизатор». В рассказе о петербургской Масленице 1839 г. «Северная пчела» опять обращает внимание на русского паяца: «Но замечаете ли вы, что волны народа мало-помалу утихают, и вам невозможно ни отступить, ни идти вперед? Толпа ждет своего любимца, Русского паяца, отставного егеря, нашего народного Пасквино (шутник-сапожник, по преданию живший в XV в. в Риме и постоянно выступавший с критикой властей). Вот он выходит на балкон, в шутовском наряде, с шутовскими ужимками. Хохот не прерывается ни на минуту и возрастает при каждой из его присказок. Взгляните на его ужимки; может ли быть, что смешнее?».

Название «паяц», закрепившееся за балаганными зазывалами со времен выступления в этой роли иностранцев, держалось очень долго – вплоть до 1870-х гг. Способствовало этому в немалой степени то, что «русский Пасквино», заменивший на балконе своего иностранного предшественника, первоначально видом своим нередко напоминал европейского шута:

В бумажном колпаке и блестках,
Кривляясь с бубном на подмостках,
Народ дурачит шарлатан
И корчит рожу…

Также балконный зазывала мог быть одет в костюм Пьеро – белый колпак или шапочку и того же цвета свободную блузу с длинными рукавами. По традиции такой персонаж выходил весь обсыпанный мукою и при взмахивании руками оказывался в облаке мучной пыли, которая оседала на головы зрителей, стоявших под балконом. За это в народе его прозвали мельником.

Примерно к 1840-м гг. русские балконные зазывалы обзаводятся собственным репертуаром и изменяют свой внешний вид. По газетным и журнальным заметкам того времени можно проследить, как иностранные наименования комедиантов, выступающих на наружных балконах балаганов, постепенно вытесняются русскими: отныне зазывалу именуют то просто «парнем», то «русским паяцем», даже «Ванькой-паяцем». Соответственно изменялся и их наряд. В Смоленске второй половины XIX в. закликала обычно выходил в красной кумачовой рубахе, а зимой – в тулупе. В Москве еще в 1850-е гг. на балконе балагана подвязался разбитной парень в русской рубашке, с накладной бородой из пакли и с балалайкой в руках.

Среди общей массы балконных зазывал происходило деление на несколько групп, из которых наиболее яркими и самостоятельными оказались карусельные деды и раусные клоуны. Конечно сохранялись закликалы и в узком смысле слова, расхваливающие свой балаган и приглашавшие посетить его.

В каком бы амплуа ни выступал зазывала, он был очень заметной фигурой; по сути дела, именно от него часто зависел сбор балагана – театра, цирка, зверинца, а также карусели. Хорошие закликалы так ценились, что владельцы балаганов переманивали их друг у друга или договаривались, чтобы закликалы работали поочередно (тогда один балаган не мог сорвать представления в соседнем).

Из всех балконных «профессий» самым обычным и наиболее распространенным был тип зазывалы, просто выходившего перед началом представления к толпе и приглашавшего побывать в его «театре». Надо сказать, что здесь часто встречались настоящие мастера своего дела, бойкие и острые на язык. Они оглушали толпящуюся внизу публику каскадом рифмованных тирад, куплетами, шутками.

[К содержанию]

Карусельный дед


Ко второй половине XIX в. сложился особый тип балконного зазывалы – карусельный дед или старик. Эти зазывалы достаточно быстро обрели собственное лицо, создав образ комического старика с характерным репертуаром из шуток, анекдотов, прибауток в форме монолога, так сказать, автобиографической направленности и не имеющего прямого отношения к приглашению покататься на карусели.

К 1880-м гг. карусельный дед приобрел такую популярность, что стал практически единственным обозначением балаганного, карусельного и качельного зазывалы. Расцвет его деятельности связан с появлением на праздничных и ярмарочных площадях крупных городов (Петербург, Москва, Нижний Новгород и др.) огромных двухэтажных каруселей, которые имели множество входов, задернутых занавесками, и балкон по всему периметру второго этажа. По этому балкону и сновал карусельный зазывала. Он то убегал внутрь, за занавески, то внезапно выскакивал, садился верхом на перила и вел свой разговор с публикой.

«Быть на балаганах и не послушать „деда“, все равно, что быть в Риме и не видеть Папы», — писал Лев Иванов. О том, что дед во время гулянье бывал настоящим героем дня, читаем и у А. Бахтиарова: «Все – от мала до велика – идут его послушать. И дед поучает не на шутку: отпускает тяжеловесные сальные остроты, и толпа хохочет… Карусели с дедом всегда полны публикой».

Самый яркий и полный портрет петербургского карусельного деда принадлежит перу А.Н. Бенуа:

«А вот и Дед – знаменитый балаганный дед, краса и гордость масленичного гулянья. Этих дедов на Марсовом поле было по крайней мере пять – по деду на каждой закрытой карусели. <…> На балконе, тянущемся по сторонам такой коробки, и стоя дед, основная миссия которого состояла в том, чтобы задерживать проходящий люд и заманивать его внутрь. <…> Не надо думать, что балаганный Дед был действительно старцем „дедовских лет“. Розовая шея и гладкий затылок выдавали молодость скомороха. Но спереди Дед был подобен древнему старцу, благодаря тому, что к подбородку он себе повесил паклевую бороду, спускавшуюся до самого пола. Этой бородой Дед был занят все время. Он ее крутил, гладил, обметал ею снег или спускал ее вниз с балкона, стараясь коснуться голов толпы зевак. Дед вообще находился в непрерывном движении, он ерзал, сидя верхом, по парапету балкона, размахивал руками, задирал ноги выше головы, а иногда, когда ему становилось совсем невтерпеж от мороза, с ним делался настоящий припадок. Он вскакивал на узкую дощечку парапета и принимался по ней скакать, бегать, кувыркаться, рискуя каждую минуту сверзиться вниз на своих слушателей. <…> Он плел что-то ужасно смешное. Широкие улыбки не сходили с уст аудитории, а иногда все покатывались от смеха, приседали в корчах и вытирали слезы…».

[К содержанию]

Костюм


Наиболее часто на наружных балкончиках балаганов публику в 1860-е гг. смешил «солдат, наряженный стариком, в сером кафтане, с длинными волосами и бородой из пеньки: на шее у него оловянные часы, в руках старый книжный переплет».

И позднее балконный зазывала сохранил свой вид, ставший, по сути, традиционным: «Борода и усы деда – из серой пакли, на нем сермяжный заплатанный кафтан и старая ямская шляпа, на ногах – мужицкие лапти… Дед болтает с балкона, и, судя по голову, он еще совсем молодой человек». По словам Лейферта, дед, весельчак и балагур, наряжен бывал в «серый кафтан-полушубок, обшитый красной и желтой тесьмой, с пучками цветных тряпок на плечах», на голове его – шляпа-коломенка или гречневик, украшенные такими же яркими тряпочками. Дед всегда был «с льняной бородой, в лаптях и рукавицах, осипшим голосом он выкрикивал свои шутки прибаутки, часто грубые, порой остроумные, но всегда смешившие толпу».

На создание образа карусельного деда несомненное влияние оказал давно сложившийся образ святочного старика-ряженого. Ведь, по сути дела, балаганный дед, выступающий «под горами» во время Святок и Масленицы, и был городским вариантом святочного старика. Святочный старик, выступающий на пару со старухой или как хозяин (вожатый) козы, кобылы, обычно одевался в шубу, вывернутую овчиной наружу, шапку, подпоясывался вместо кушака веревкой, обувался в лапти, ему приделывали горб и бороду из льна, пеньки, конопли, в руки давали дубинку. Правда, оставаясь сезонной фигурой, он появлялся не в зависимости от календарных праздников, а приурочивался вообще к праздничной площади, к веселому балаганному городку, по которому бы случаю тот не устраивался. Связь балаганного комика с зимним ряжением настолько ясно ощущалась посетителями гуляний «под горами», что, едва паяц заговорил по-русски, его тотчас наделили огромной стилизованной бородой и усами, сделанными грубо из подручного материала (лен, пенька и т.п. ), и вслед за этим — серым в заплатах кафтаном (святочный старик часто наряжался в рваное платье), большими рукавицами и лаптями или валенками.

Атрибуты святочного старика составили основу костюма ярмарочного деда, однако условия, в которых тому приходилось выступать («постоянная прописка» на городской праздничной площади), внесли свои коррективы в этот наряд. Шляпа-коломенка или ямщицкая шапка создавали дополнительный оттенок удали, разгульности, свойственный лихачам извозчикам или ямщикам, а бумажный цветок, прикрепленный на ней, свидетельствовал о влиянии и одновременно высмеивании попыток некоторой части мещан, лакеев, приказчиков выглядеть «благородно», покрасоваться, пофрантить.

[К содержанию]

Выступления

Всем своим обликом, шутками, жестами дед был призван веселить пришедших на площадь, передавая ощущение радости бытия, полноты жизни, свободы от всего и всех. Отсюда — неуемность деда, чрезмерная утрированность движений, мимики, обыгрываемых предметов; насмешка над собой, зрителями, над порядками и нормами обыденной морали; контрасты в одежде и переходах от хохота к преувеличенной серьезности или плачу.

Особые требования предъявлялись к голосу деда. Во-первых, шутки должны произноситься очень громко: чтобы привлечь внимание публики, надо суметь пробиться сквозь шум гулянья, перекричать толпу и не просто заставить услышать себя, но сделать так, чтобы было понятно каждое слова, — иначе пропадала острота шутки, да и само выступление деда теряло смысл. Во-вторых, считалось необходимым, чтобы дед произносил прибаутки осипшим, хриплым голосом. Эта особенность вместе с полуштофом под мышкой и красным носом создавала образ старика навеселе, что еще более оправдывало свободу его речей: по давней народной традиции подвыпивший человек мог  позволить себе гораздо больше трезвого, а спрос с него меньше. Пьяный — тот же шут, пользующийся во все времена свободой слова, жеста, действий.

Репертуар ярмарочных, карусельных дедов главным образом состоял из постоянных тем и образов. Это прибаутки, где обыгрывается женский персонаж (внешний вид и деловые качества жены, хозяйки, невесты), характеризуются кушанья и сам процесс еды, изображаются лотерея, свадьба, проделки «рыжего». С помощью. таких балагурных описаний дед, по свидетельству многих современников, держал в руках целую толпу, властвовал над ней, заставляя ее смеяться до слез.

Пожалуй, самое главное место в репертуаре дедов занимала «женская» тема. Каждый дед (исключения были очень редки) имел огромный карикатурный портрет уродливой бабы, который он показывал публике, сопровождая столь же карикатурной характеристикой. «Жена моя солидна, за три версты видно. Стройная, высокая, с неделю ростом и два дни загнувши. Уж признаться сказать, как, бывало, в красный сарафан нарядится да на Невский проспект покажется — даже извозчики ругаются, очень лошади пугаются. Как поклонится, так три фунта грязи отломится», — выкрикивал в толпу отставной солдат Гаврила Казанцев.

Ему вторит другой петербургский дед:

А вот, робята, смотрите.
Это моей жены патрет,
Только в рамку не вдет.
У меня жена красавица —
Увидят собаки — лаются,
А лошади в сторону кидаются.
Зовут ее Ирина,
Пухла, что твоя перина,
Под носом румянец,
А во всю щеку — сопля.

Неизменным успехом пользовались комические монологи дедов, в которых изображались воровство, грабеж, пребывание в полицейском участке. Причем рассказ об этом строился на иносказании, как описание вполне безобидного, обычного занятия: «Был я цырульником на большой Московской дороге. Кого побрить, постричь, усы поправить, а нет, так и совсем без головы оставить. Кого я ни бривал, тот дома никогда не бывал. Эту цырульню мне запретили». 

Для оживления своих монологов деды использовали несколько однотипных приемов. В первую очередь надо отметить суетливость деда. Он никогда не стоял спокойно: то садился, то вскакивал, перегибался через перила, указывал на кого-нибудь в толпе, свистел в рукавицу, бегал, хватал себя за голову и пр. Деды прекрасно владели мимикой, умели строить гримасы и выбирать такие позы, которые не могли не вызвать смех. «Посмотрите на балаганного масленичного „старика“: не говоря ни слова, стоит он перед толпой и вдруг неожиданно подмигнет и высунет язык или, выражаясь попрусту, „скорчит рожу“ и „выкинет коленце“: вся толпа, как один человек, разряжается взрывом хохота».

Использовал дед и простейшую бутафорию — предметы, которые обыгрывались в прибаутках или с определенной стороны характеризовали старика: лист с каракулями (роспись приданного, меню), утрированный безобразный портрет жены, часы, растрепанная кукла, книга, полуштоф. И все это «не такое, как надо», все снижено, утрированно, доведено до нелепости.

В роли подобного «предмета» с карусельным дедом выступала иногда ярко накрашенная «мамзель» в пестром театральном костюме. Диалога с ней не было, этот живой предмет («пляшет молоденькая, нарумяненная девушка в тирольском костюме и в серых шерстяных перчатках») помогал деду играть на извечных контрастах: молодость — старость, мужчина — женщина, красота — внешнее безобразие, чрезмерное восхваление красоты — глумление над ней.

Очень эффектным приемом «на публику» оказалась игра «в рыжего». Обычно под видом «рыжего» или «рыжей бороды» в толпе находился один из комиков («понукала»), который и вступал в разговор с дедом. Их шутки, вопросы и ответы, как правило, были заранее подготовлены, но всегда оставалось место импровизации, особенно если в разговор вступал кто-то из зрителей.

К концу XIX в. деды стали усложнять свои выступления, вводя дополнительных действующих лиц. Предпочтение отдавалось традиционным фольклорным персонажам, к примеру, ряженой козе или живому медведю: «Некоторые „деды“... вместе с танцорками выводили на балкон прирученных медведей, у Брусенцова медведю к передней лапе был пределан складной бумажный веер, которым медведь прекомично „обмахивался“, стоя на задних лапах». «Дед ерзал по парапету... а рядом с ним плясали красавицы в конфедератках и жуткая „Коза“ с длинной шеей».

[К содержанию]

Персоналии


Среди многочисленной армии балаганных, качельных, карусельных дедов были, как и в любом деле, артисты и ремесленники, любимцы публики и неудачники. Сохранились имена далеко не всех даже знаменитых дедов, но о некоторых из них мы все же имеем более или менее полное представление.

в 1830 — 50-е гг. большим успехом у посетителей петербургских гуляний пользовался отставной егерь Егор Бомбов. Заметки в газетах и журналах того времени помогают воссоздать облик этого талантливого русского артиста и особенности его выступлений в роли деда: «В нем много русского юмора! Когда он начинает говорить с Рыжей бородой, лицо его получает прекомическое выражение, глаза как-то суживаются, губы насмешливо стягиваются вниз: он становится очень смешным!». Бомбов выступал не только на балконе, но и внутри балаганов с небольшими комическими или сатирическими номерами на злобу дня.

В Петербурге во второй трети XIX в. завсегдатаям гуляний на Адмиралтейской площади был хорошо известен «старик Брусенцов, неистощимый шутник, прирожденный оратор, тонко чувствовавший темп и ритм речи и умевший внушать публике свою уверенность в успехе. Долгие годы подвизался на этом поприще дядя Серый, добродушный балагур, однако же любитель всяких двусмысленных непристойностей, особенно в традиционных разговорах карусельного деда при представлении публике хорошеньких, миловидных танцорок. В Москве на Девичьем поле славился дед Александр Бутягин, из бывших оперных певцов».

Ф.И. Шаляпин с большой теплотой и чувством благодарности отзывался о Якове Ивановиче Мамонове, сапожнике, которого страсть к «представлению» и природное дарование комика привели в балаган, где он поначалу выступал с «собственной труппой», состоявшей, кроме него самого, из жены и учеников сапожной мастерской. «Мне было лет восемь, — вспоминал Ф.И. Шаляпин, — когда на Святках или на Пасхе я впервые увидел в балагане паяца Яшку. Яков Мамонов был в то время знаменит по всей Волге как „паяц“ и „масленичный дед“. Плотный пожилой человек с насмешливо-сердитыми глазами на грубом лице, с черными усами, густыми, точно они отлиты из чугуна, — Яшка в совершенстве обладал тем тяжелым, опорным остроумием, котрое и по сей день питает улицу и площадь. Его крепкие шутки, смелые насмешки над публикой, его громовой, сорванный и хриплый голос, — весь он вызывал у меня впечатление обаятельное и подавляющее. Этот человек являлся в моих глазах бесстрашным владыкой и укротителем людей, — я был уверен, что все люди, и даже сама полиция, и даже прокурор, боится его...».

Талантом управлять огромной массой народа, очень разного по социальному, возрастному, национальному составу (как случалось в Петербурге, Москве и на крупных ярмарках), был наделен далеко не всякий. Тем больший успех и слава выпадали на долю того, кому это прекрасно удавалось. В созвездие блестящих мастеров балконных прибауток входил и Ефим Макариевич.

«Золотой век» балконных дедов — это 1840 — 1870-е годы. Затем искусство их постепенно пошло к упадку, изредка достигая прежней высоты в лице какого-нибудь талантливого комика-балагура.

[К содержанию]

Источники и литература:


Алексеев-Яковлев А.Я. Русские народные гулянья по рассказам А.Я. Алексеева. Л.; М., 1948.

Лейферт А.В. Балаганы. Пг., 1922.

Народный театр. М., 1991.

Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII – начало ХХ века.  СПб, 2004.

Юрков С.Е. Под знаком гротеска: антиповедение в русской культуре (XI – начало ХХ вв.). СПб, 2003.